Категория: Мудрость отца Брауна (1914)


Каудрей, мрачно-торжественный, расправил свою черную шелковую мантию и белые шелковистые бакенбарды и сел. Сэр Уилсон ответил еще на несколько вопросов касательно кое-каких подробностей, известных и другим свидетелям, и уже покидал место свидетеля, но тут вскочил защитник и остановил его.
– Я задержу вас всего на минуту, – сказал мистер Батлер, с виду он казался деревенщиной, брови рыжие, лицо какое-то сонное. – Не скажете ли вы его чести, откуда вы знаете, что это был мужчина?
По лицу Сеймора скользнула тень утонченной улыбки.
– Прощу прощения, дело решила столь вульгарная подробность, как брюки, – сказал он. – Когда я увидел просвет меж длинных ног, я в конце концов понял, что это мужчина.
Сонные глаза Батлера вдруг раскрылись – это было подобно беззвучному взрыву.
– В конце концов! – медленно повторил он. – Значит, поначалу вы все-таки думали, что это женщина?
Впервые Сеймору изменило спокойствие.
– Это вряд ли имеет отношение к делу, но, если его честь пожелает, чтобы я сказал о своем впечатлении, я, разумеется, скажу, – ответил он. – Этот силуэт был не то чтобы женский, но словно бы и не мужской – какие-то не те изгибы. И у него было что-то вроде длинных волос.
– Благодарю вас, – сказал королевский адвокат Батлер и неожиданно сел, как будто услышал именно то, что хотел.
Капитан Катлер в качестве свидетеля владел собой куда хуже и внушал куда меньше доверия, чем сэр Уилсон, но его показания о том, что происходило вначале, полностью совпадали с показаниями Сеймора. Капитан рассказал, как Бруно ушел к себе, а его самого послали за ландышами, как, возвращаясь в проулок, он увидел, что там кто-то есть, и заподозрил Сеймора, и, наконец, о схватке с Бруно. Но он не умел выразительно описать черную фигуру, которую видел и он и Сеймор. На вопрос о том, каков же был загадочный силуэт, он ответил, что он не знаток по части искусства, и в ответе прорвалась, пожалуй, чересчур откровенная насмешка над Сеймором. На вопрос – мужчина то был или женщина, он ответил, что больше всего это походило на зверя, и в ответе его была откровенная злоба на обвиняемого. Но при этом он был явно вне себя от горя и непритворного гнева, и Каудрей не задерживал его, не заставил подтверждать и без того ясные факты.
Защитник тоже, как и в случае с Сеймором, не стал затягивать перекрестный допрос, хотя казалось, – такая уж у него была манера, – что он отнюдь не спешит.
– Вы престранно выразились, – сказал он, сонно глядя на Катлера. – Что вы имели в виду, когда говорили, что тот неизвестный больше походил не на женщину и не на мужчину, а на зверя?
Катлер, казалось, всерьез разволновался.
– Наверно, я зря так сказал, – отвечал он, – но у этого скота могучие сгорбленные плечи, как у шимпанзе, а на голове – щетина торчком, как у свиньи…
Мистер Батлер прервал на полуслове эту странно раздраженную речь.
– Свинья тут ни при чем, а скажите лучше, может, это было похоже на волосы женщины?
– Женщины! – воскликнул капитан. – Да ничуть не похоже!
– Предыдущий свидетель сказал, похоже, – быстро подхватил защитник, беззастенчиво сбросив маску сонного тугодума. – А в очертаниях фигуры были женственные изгибы, на что нам тут красноречиво намекали. Нет? Никаких женственных изгибов? Если я вас правильно понял, фигура была скорее плотная и коренастая?
– Может, он шел пригнувшись, – осипшим голосом едва слышно произнес капитан.
– А может, и нет, – сказал мистер Батлер и сел так же внезапно, как и в первый раз.
Третьим свидетелем, которого вызвал сэр Уолтер Каудрей, был маленький католический священник, по сравнению с остальными уж такой маленький, что голова его еле виднелась над барьером, и казалось, будто перекрестному допросу подвергают малого ребенка. Но, на беду, сэр Уолтер отчего-то вообразил (виной тому, возможно, была вера, которой придерживалась его семья), будто отец Браун на стороне обвиняемого, – ведь обвиняемый нечестивец, чужак, да к тому же в нем есть негритянская кровь. И он резко обрывал отца Брауна всякий раз, как этот заносчивый посланец папы римского пытался что-то объяснить; велел ему отвечать только «да» и «нет» и излагать одни лишь факты безо всякого иезуитства. Когда отец Браун в простоте душевной стал объяснять, кто, по его мнению, был человек в проулке, обвинитель заявил, что не желает слушать его домыслы.
– В проулке видели темный силуэт. И вы говорите, вы тоже видели темный силуэт. Так каков же он был?
Отец Браун мигнул, словно получил выговор, но он давно и хорошо знал, что значит послушание.
– Силуэт был низенький и плотный, – сказал он, – но по обе стороны головы или на макушке были два острых черных возвышения, вроде как рога, и…
– А, понятно, дьявол рогатый! – с веселым торжеством воскликнул Каудрей и сел. – Сам дьявол пожаловал, дабы пожрать протестантов.
– Нет, – бесстрастно возразил священник, – я знаю, кто это был.
Всех присутствующих охватило необъяснимое, но явственное предчувствие чего-то чудовищного. Они уже забыли о подсудимом и помнили только о том, кого видели в проулке. А тот, в проулке, описанный тремя толковыми и уважаемыми очевидцами, словно вышел из страшного сна: один увидал в нем женщину, другой – зверя, а третий – дьявола…
Судья смотрел на отца Брауна хладнокровным пронизывающим взглядом.
– Вы престранный свидетель, – сказал он, – но есть в вас что-то вынуждающее меня поверить, что вы стараетесь говорить правду. Так кто же был тот человек, которого вы видели в проулке?
– Это был я, – отвечал отец Браун.
В необычайной тишине королевский адвокат Батлер вскочил и совершенно спокойно сказал:
– Ваша честь, позвольте допросить свидетеля. – И тут же выстрелил в Брауна вопросом, который словно бы не шел к делу: – Вы уже слышали, здесь говорилось о кинжале; эксперты считают, что преступление совершено с помощью короткого клинка, вам это известно?